Akeidat Yitzchak 27

И раввин объяснил это ещё яснее по трём причинам. Первая: потому что дурность поступков и порча качеств притупляют свет Сехеля (Разума) человека, и у погружённого в телесные страсти легко померкнет сияние его понимания, — и как он поймёт сокровища мудрости? Вторая: ибо если не хватает у него сил приобрести себе добрые качества, приобретаемые легко лишь постоянным упражнением, — как хватит у него сил постичь истинную мудрость, которая достигается только большим трудом? Ведь тот, кто не может покорить своё побуждение и воевать против соблазнов своего Хомера (Материи), чтобы удостоить свои качества и путь своей нравственности, — как сможет поднять свой Сехель (Разум) полётом и вознестись к умственным и духовным постижениям, отвлечённым от материи? Третья: поскольку все умопостигаемые вещи Нефеша построены (как мы уже сказали в прежних вратах) на основаниях чувственных восприятий, следует отсюда, что у кого недостаёт одного чувства — у того будут недоставать и умопостижения, вызванные им, или он запутается и ошибётся в них; а человек, который не обладает прямыми качествами и пользуется своими чувствами против законов нравственности и прямоты, — без сомнения, иногда ослабит и некоторые из своих чувств или потеряет их в дурном деле навсегда. И потому справедливо сказал Р’ Элазар бен Азария: «всякий, чья мудрость больше его дел» и т. д., то есть больше его добрых дел, которые делаются лишь на основе добрых и правильных качеств, — «приходит ветер и вырывает его»; а «всякий, чьи дела больше его мудрости» и т. д. — «даже все ветры мира придут и подуют на него — не сдвинут его с места».

А вот основные добрые качества, по мнению исследователя, — четыре. Первое — качество терпения: легко и без жалоб переносить все удары времени и его дурные случаи; и из этого следует, что раздражение и печаль из-за беды, которая уже постигла нас и которую мы уже не можем оттолкнуть и удалить от себя, — качество дурное и постыдное. Второе — не скрывать ненависть к своему врагу (ибо хотя сама ненависть — качество плохое, и в отношении человека к ближнему мы предостережены об этом в стихе: «не ненавидь брата твоего в сердце твоём», — всё же иногда природа принуждает нас ненавидеть человека, который восстаёт на нас, чтобы уничтожить нас и искать нашей Нефеш, и тогда закон нравственности и прямоты, и суд справедливости, обязывают, чтобы мы боролись с ним, чтобы отстоять нашу Нефеш). И подобает, по законам нравственности, показывать нашу ненависть открыто против нашего противника, чтобы и он мог остерегаться его по своей возможности или воевать против нас (и так установлено с давних времён как нерушимый закон: прежде чем начнут разные народы воевать вместе, противник сперва сообщает об этом в письме или иным способом народу, с которым он желает воевать). И лишь распущенный в нравственности показывает себя открыто как любящий всех, а внутри устроит засаду, чтобы ударить своего врага тайно так, что тот не сможет от него уберечься. И так сказал исследователь: только боящийся своего врага скрывает свою ненависть к нему в своей массовой мысли, чтобы так легче победить; тогда как доблестный человек, презирающий силу своего врага, — враг явный. И человеку следует более стараться об истине (то есть не отрицать и не скрывать свою ненависть из страха перед противником) чем о массовом мнении (которое советует ему переодеться в плащ любви перед глазами врага, чтобы лгать). И это высказывание исследователя может перевернуться в своём предмете: «он известен (то есть есть человек, известный своей ненавистью к другому), потому что он презирает (силу своего противника); и он презирает (то есть всем известно, что он презирает врага) — потому что он известен (своей ненавистью)».

И то, что исследователь порицал в политическом отношении, порицали и наши мудрецы в нравственном отношении, сказав в Мидраше Танхума на стих «и не могли говорить с ним мирно»: «из их порицания ты узнаёшь их похвалу: דבלבא בפומא (д’вэ-ливва б’фума; “что в сердце — то на устах”)», то есть они не скрывали своей ненависти от него, а как думали о нём зло — так говорили и своими устами.

Третье — устранение качества подлости и злодейства и отдаление их от сердца всеми усилиями. А различие между этими двумя, по мнению исследователя, таково: тот, кто желает получать от другого больше, чем хочет давать другим из своего, когда они будут нуждаться в нём и просить у него, называется נבל (наваль), и его качество называется נבלה (н’вала; подлость/черствость); но тот, кто силой, с угнетением и грабежом берёт богатство и имущество чужих, называется רשע ועריץ (раша в’ариц; злодей и тиран), и его качество называется רשעות или רשע (риш’ут/реша; злодейство). Четвёртое качество — устранение неоправданного риска и не бросать свою Нефеш напротив опасности без пользы; ибо хотя не подобает доблестному человеку бояться беды или страшиться врага, всё же обязанность на нас, напротив, — хранить наши Нефеш и не вводить их в явную опасность, если только необходимость не обяжет его искать в этом благо нашей страны и нашего народа, как военные, выходящие в бой без ужаса и страха, чтобы спасти свою страну и свой народ из руки врага.

И после всех этих слов нам трудно понять: почему у сыновей Яакова, совершенных, не нашлось одной из этих четырёх добрых качеств, необходимых каждому истинно совершённому человеку, когда он хочет подниматься по пути совершенства всё выше и выше? Ведь сначала о них сказал стих: «и опечалились люди весьма, и стало им очень досадно» — выражение, указывающее на раздражение из-за беды, которая пришла к ним, и на отсутствие у них качества терпения; а то, что они пришли с обманом на людей Шхема и убили их, и разграбили весь город и всю его добычу, и не боялись мести городов вокруг них, — разве не учит, что и эти последние три качества — не скрывать ненависть, не быть злодеем и подлецом, и не подвергать себя опасности без нужды — были им чужды?

И чтобы объяснить это, сказал раввин: только у прочих людей, на которых не сиял свет Б-жественного излияния свыше и которые не стояли в тайне Господа, и лишь по своему Сехелю (Разуму) и человеческому исследованию ведут себя и идут всё выше и выше, пока не достигнут признания Всевышнего, которое есть высшая ступень их постижения, — у них приобретение качеств и добрых свойств должно быть сперва как корень и ствол, из которых затем выходят ветви и плод. Но у человека Торы, то есть который с юности вырос на коленях Торы и истинной веры, как заповедали наши мудрецы: «когда младенец умеет говорить — отец учит его Торе», — у него признание Всевышнего и его вера будут корнем и основой, из которых затем разветвятся его ветви и плоды, то есть все его дела, качества и свойства, которые будут согласовываться и совпадать с законами Торы и заповедей. И если будет на нём покоиться дух Элоким от высшего излияния с высот, который пробудит его и вольёт в него сделать какое-либо действие, — мы не можем удивляться ему, если это действие кажется при первом взгляде глазам нашего рассмотрения не согласным, а даже противоречащим закону нравственности и прямоты, поскольку делающий его считает его обязательным по религии и вере и не делает его ради наживы денег или ради достижения прочего телесного и мнимого приобретения, а ради чести Всевышнего и любви к доброму и прямому в Его глазах.

И пример этому: царь Хизкияу, который тащил кости своего отца Ахаза, служившего идолам, и тем пренебрёг заповедью почитания отца; и царь Йоаш, который убил свою бабку Аталию-злодейку; и сыны Леви, которые не пощадили ни брата, ни сыновей, ни отцов своих, которые променяли свою честь на образ быка, поедающего траву. Можем ли мы сказать, что все эти совершенные были нарушителями нравственности и творящими несправедливость? Ведь вся их мысль и намерение было дать этим знак сынам мятежа, чтобы не дерзали более делать такие греховные дела своими Нефеш. И как не порицается политический судья в глазах каждого разумного во всех народах и странах, когда он приказывает убить развратника, проливающего кровь, или преступника и грабителя, или прочих творящих злодейство против мира их народа и страны, — хотя по отношению ко всем прочим этот судья милосерден и добросердечен (и уже прославляли летописцы римлян поступок судьи, доблестного человека по имени Брут, который вынес приговор двум своим сыновьям на смерть за то, что они хотели выдать родной город Рим в руки врага, и не вспомнил отцовской жалости к своим сыновьям), — так не порицается поступок всех этих совершенных, которые сделали его лишь из-за своей ревности к вере, которая как пламя Господа пылала в их внутренности, как Пинхас, который возревновал за своего Б-га и убил Зимри, который на глазах чести Израиля приблизил к своим братьям мидьянитянку.

И только в глазах толпы, чей взгляд не проникает внутрь мысли таких совершенных, их поступки иногда кажутся противоречащими их рассуждению, и они считают их неправильными и несогласными с законами Сехеля (Разума) и прямоты — как на самом деле было высказывание толпы в дни пророка Ошеа: «глупец пророк, безумен человек духа». Так и здесь, в нашей главе, у сыновей Яакова, совершенных: лишь из ревности к их Б-жественной вере, чести их семьи и чистоте её качеств, и чтобы снять позор подлости, сделанной в Израиле, они сделали то, что сделали, хотя это кажется противоречащим справедливости и прямоте в рассмотрении прочих людей. И чтобы указать на это, стих, упоминая их действия, дал рядом с ними причину и основание, чтобы знать, почему они, как кажется при первом взгляде, перешли границу добрых качеств, как сказано: «и опечалились люди… ибо подлость сделал он в Израиле», и: «и отвечали сыны Яакова… с обманом», и: «и говорили с тем, кто осквернил Дину, сестру их», и: «и разграбили город, который осквернил сестру их». И когда Яаков упрекнул их за то, что они навлекли позор на его Нефеш и на их Нефеш, чтобы умереть, сказав: «вы смутили меня, сделав меня ненавистным у жителей земли», они ответили в своё оправдание: «разве как с блудницей поступят с нашей сестрой?»

И в отношении этих совершенных, делающих только то действие, которое согласуется с Б-жественной верой, а всё иное — пигуль (негодное) и не желанно в их глазах, будет понятна речь тана: «всякий, чьи дела больше его мудрости…» — не о делах правильных лишь по обычаю и нормам мира и по суду Сехеля (Разума) всех людей, а о делах, согласных с законами религии и истинной Торы.

Ведь человек, по согласию мудрецов Имени, издавна был в своём образе и подобии как одно из деревьев поля, приносящее плод по своему виду. И это потому, что как у этого дерева, хотя оно и одно тело, находятся части, различающиеся по своим аспектам: одна часть — ствол, укоренённый в земле и близкий к ней; вторая — ветви, поднимающиеся и разветвляющиеся туда и сюда по воздуху; третья — плод, который берут от него в пищу. Так и у человека есть ствол и корень земли — материальная часть и её силы, качества и свойства, которыми он живёт, как все земные временные вещи. А ветви — это умственные мудрости, которые выпускают свои побеги туда и сюда по разделам созерцательных областей сущего, которые разделяются на привычные, учебные, естественные и Б-жественные, как упомянул их мудрец (Мишлей 9:1): «мудрости построили дом свой, высекли семь столбов своих, послали девиц своих, зовут…». А плод, выходящий из всего, — это Б-жественное признание и истинная вера, которая есть цель всего.

И было для них ясно, что если ствол укоренён как следует, то уже возможно, что в его целости и крепости будет целость и крепость ветвей, чтобы умножать побеги и приносить плоды; как бывает обычно, хотя это и не обязательно: ведь возможно, что ствол красив, а ветвей мало, и плод поражён по определённым причинам, как иногда случается, и нередко. Но если ствол ущербен по своему закону и убавлен от своего закона — преуспеют ли ветви или дадут ли плоды? Это невозможно.

И так же ясно, что хотя если человек совершенен в своих человеческих делах, относящихся к стволу и корню, как мы сказали, — не обязательно, что он будет совершенен в умопостигаемом и что найдётся у него признание и совершенная вера по многим причинам, как случилось со многими людьми хороших качеств, которые не приняли Б-жественной религии и не философствовали сами в мудростях. Но также не обязательно для них отсутствие, а было возможно для них совершенство в мудрости и в вере, поскольку уже первое совершенство было для них как лестница, поставленная на земле, по ступеням которой восходят восходящие к истинному совершенству. Однако когда ему недостаёт первых достоинств и повреждены ступени — лестница повреждена или шатка, и невозможно взойти на великие и удивительные вещи по ней. И это ясно по трём причинам.

Первая: дурность поступков и порча качеств — величайшее препятствие для постижений мудростей, и тем более для принятия ига веры, ибо «пьяница и обжора обнищает, и лохмотья оденут сон» (там же 23). Вторая: кто не способен к малому совершенству, приобретаемому привычкой, тем более не достигнет большого совершенства, приобретаемого разумной проницательностью созерцания и привычкой. И уже говорили мы о вреде лености во второй части предыдущих врат 25. Третья: у кого отсутствует одно из чувств или испорчено у него одно из его качеств — тот, без сомнения, будет лишён одного из своих умопостижений или запутается в них, как мы писали во вратах 8.

И вот по этому необходимо: как успех дерева и сила его крепости должны более всего быть видны в этой первой части из всех его частей, поскольку она принимает первое питание, а прочие части питаются от неё, — так и человек всегда будет более наделён в этой части качеств, чем в прочих совершенствах; ибо таково естественное, а противоестественно, чтобы человек был более наделён в мудрости, чем в качествах. Поэтому такое не находится, а если находится — не устоит. Как невозможно, чтобы дерево, которое слабо в стволе — и тем более если там есть поражённое и побитое место — было успешным в ветвях и плоде. И если случится, что оно будет успешно день или два — не устоит.

И это, по-видимому, — намерение Б-жественного רבי אלעזר בן עזריה (Раби Элазар бен Азария) в Мишне, которую мы упомянули: ибо по естественной тайне необходимо, чтобы практические достоинства были больше, чем умопостижения, и чтобы человек был крепок и более всего наделён ими, — как по естественному обычаю у дерева корни его ствола должны быть больше, чем его ветви, и тогда «даже все ветры в мире…». И намёк ясен.

Однако когда основание шатко и человек слаб в старании или в достижении того, что природно ему сначала, — хотя случится, что он умножится в мудрости, он на самом деле легко падает от какой-либо причины и легко устраним. И вот те мудрецы, видя эту необходимую вещь и удивительную нужду в этом первом совершенстве, о котором мы сказали, и что без него не может быть существования большего совершенства, — очень старались убрать препятствие и выпрямить тропы и основали для них много книг в управлении жизнью человека; и была очень прославлена у них политическая философия, и они поставили её главной и превосходящей все прочие мудрости, потому что она выпрямляет и подготавливает путь к цели человека и его успеху. А превосходнейшая из всех книг, составленных о качествах самого человека, — это книга качеств Аристотеля, которая у нас привычна в этой книге; ибо она говорит о том, в чём человек совершенствуется во всех своих делах в отношении самого себя, посредством чего он будет совершенным по отношению ко всем прочим, — что приведёт его к нахождению мира между ним и его Творцом, что есть цель его успеха.

И хотя все эти вещи найдёт созерцающий рассеянными в Торе, у пророков, в Писаниях и в словах наших мудрецов, как мы обычно разъясняем их везде, где упоминаем, — всё же следует удерживать благодарность к тем, кто составил их по порядку и философствовал о них, дав разумное обоснование всем их словам. И из них мы изучили четыре качества в человеке, которые они считали похвальными качествами, и каждому совершённому человеку подобает остерегаться согрешить в них среди множества превосходных качеств. И у нас есть опора для них из стихов — я увидел, что уместно помнить их рядом со словами рассказа, который мы разъясняем.

И насколько подтвердились эти слова в рассказанном о нашем господине Давиде, чьё сердце — как сердце Элоким, чтобы знать добро, в деле первого ребёнка, которого родила ему Бат-Шева. Сказано (Шмуэль II 12:16): «и просил Давид Элоким за отрока, и постился Давид постом, и пришёл, и ночевал, и лежал на земле. И поднялись старейшины дома его над ним, чтобы поднять его с земли, и не захотел, и не ел с ними хлеба. И было в день седьмой: и умер ребёнок. И боялись слуги Давида сказать ему, что ребёнок умер, ибо сказали: вот, когда ребёнок был жив, мы говорили с ним, и он не слушал нашего голоса; и как скажем ему: ребёнок умер — и сделает зло? И увидел Давид, что слуги его перешёптываются, и понял Давид, что ребёнок умер; и сказал Давид слугам своим: умер ли ребёнок? И сказали: умер. И встал Давид с земли, и омылся, и умастился, и сменил одежды свои, и пришёл в дом Господа…».

От первых его слов мы учим, насколько он ощущал ту скорбь и что боль его очень усилилась; а из последних — мужество его в могучих и меру его укрепления, чтобы сдержаться и легко перенести и оттолкнуть печаль там, где она не приносит пользы, — до того, что удивилось это в глазах его слуг, и сказали ему (там же): «что это за дело, которое ты сделал? Пока ребёнок был жив — ты постился и плакал; а когда ребёнок умер — ты встал и ешь хлеб». То есть: если пока ребёнок не умер, ты ощущал скорбь от его отсутствия в чрезвычайной мере, до того что, по твоей оценке, во время его смерти — ведь это горько и тяжело — ты постился и плакал и не мог сдержаться, — как возможно, что с приходом этого времени исчезнут печаль и вздох? Ведь истинный приговор таков, что наделяющий вещь каким-то описанием найдёт у неё то описание в сущности и прежде всего. И в их словах «пока ребёнок был жив» они намекнули ему, что уже дал он повод думать, будто он скорбел сначала лишь потому, что ребёнок был жив; а знак — его сдержанность после его смерти.

А он ответил им своей мудростью и высотой сердца на путях Господа и сказал: дело не так, как вы подумали; ибо я не плакал и не кричал по причине, которую вы упомянули, а только потому, что пока ребёнок был жив — я постился и плакал, ибо сказал: кто знает — и помилует меня Господь, и будет ребёнок жив. А теперь он умер — зачем же мне поститься? Могу ли я ещё вернуть его? Я иду к нему, а он не вернётся ко мне. Он ясно указал на то, что сказал философ: печалиться и раздражаться из-за вещи, пока есть надежда на спасение и отведение вреда, — правильно; но при отсутствии надежды — это великая глупость у совершенных.

И вот эти дети, сыновья Яакова, за которыми мы следуем, — кажется, что Писание обвиняет их в деле Шхема в этом дурном качестве, говоря: «и пришли сыновья Яакова с поля, когда услышали, и опечалились люди, и стало им очень досадно». И если это — малое из претензий, приходящих на них в этом деле, — тем более; ведь хотя это велико и презренно в глазах толпы, велико оно у понимающих и велико для людей таких. И если случилось с этими людьми как случается с массовыми людьми — печалиться и раздражаться чрезмерно, не для помощи и не для пользы, — зачем Писание обнародовало это, да ещё и сказало им: «и опечалились люди… и стало им очень досадно», ведь не путь называемых «людьми» делать так.

Разве ты не видишь это самое ясно в Писании, в деле Нахаша, царя сынов Амона, когда он сказал людям Явеш-Гильада: «вот на том заключу с вами союз: выколю вам каждый правый глаз и положу это в поругание на весь Израиль» (Шмуэль I 11:2). Он показал, что он окончательно презирает, так что легко было в его глазах простереть на них руку одних, и захотел он унизить и поносить весь Израиль, чтобы этим прославиться, что они не смогут спасти своих братьев. И этим же доводом победили его жители города, сказав (там же): «оставь нам семь дней, и пошлём послов по всей границе Израиля; и если нет спасающего нас — выйдем к тебе». И хотели сказать: поскольку ты презираешь, тебе по закону разделения следует быть известным; и если ты хочешь испытать народ, которого здесь нет, — не будет тебе в этом чести, кроме как сообщить им, что не обвиняют их не перед ними. И он был вынужден согласиться с ними на это, чтобы не пасть в позор низости. И из этого следует понять, что близко было возможно то, что было — от их спасения.

(а) И возможно, что его имя — Шалем, и тогда «и пришёл Яаков Шалем» — как «когда пришёл Яаков в Египет» (Шмуэль I 12), «когда они пришли в Бейт‑Лехем» (Рут 1). И Шалем — это город Шхем; не Шалем Мальки‑Цедека. И вот, Йерушалми (Таргум Йонатан, начало «Ва‑йигаш», а у нас там иная версия) помогает нам, говоря: «ма де‑авду трейн ахуна бекартá де‑Хамор аву́хи де‑Шхем» (то, что сделали два брата в городе Хамора, отца Шхема). Также в Мидраш (Берешит Рабба, пар. 91): «двое из вас разрушили большой город Шхема», — и не сказали, что Шхем был названием того города. А то, что сказали (Санhedрин 102а): «место, готовое к бедствию: в нём мучили Дину, в нём портили себя колена, и там разделилось царство дома Давида» — за одно лишь имя упрекали, ибо два этих дела были «у Шхема», и одно — в городе Шхем. Знай, что колена испортились лишь в Дотане (Берешит 37). И возможно, что город Шхем также был назван по Шхему, сыну Хамора, его отца, как, по‑видимому, доказывается в книге Шофтим (9) из слов Гааля, сына Эведа. Хотя там нет необходимости в этом, как понятно из его слов вместе с текстами, что перед ними и после них.

И сказал: «и пришёл Яаков целым в город Шхем», потому что это город на краю границы, на который он наткнулся, приходя из Падан‑Арама, и он ещё далёк от Бейт‑Эля, куда ему было заповедано идти после события с Диной; и известно, что Бейт‑Эль очень далеко от Хеврона, который был близок к Шхему. И расположился перед городом, и купил часть поля, где раскинул там свой шатёр. И был ему Шалем суккотом и жилищем — когда случилось с ним событие, которое он расскажет.

И вышла Дина, дочь Леи.

(б) Я говорю: Писание говорит в похвалу девушки — что не было в её сердце мысли, порочащей этот выход, и что не вышла она из ограды отца и матери искать дурного; но она имела в виду одно, и постигло её это бедствие. А свидетельство доказывает, говоря: «и взял её, и лёг с нею, и унизил».

(б) Сказать: не было это по её желанию ни вначале, ни в конце, как бывает у некоторых изнасилованных: начало — по принуждению, а конец — по желанию. И сказали в Гемара (Ктубот 51б): «май таама? йецер альвáша».

И увидел её Шхем, сын Хамора, хиввийца, князя земли — в честь Яакова, нашего отца, отнёс его так.

И взял её, и лёг с нею, и унизил.

(б) Писание сообщило эти три действия потому, что это три различных позора, относящихся к этому делу. Первый — позор, доходящий до её отца и братьев и всей семьи, что эту девушку взяли у них без их разрешения, даже ради брака. Второй — ущерб, доходящий до самой девушки тем, что она повреждена: уже нет на ней очарования девственности. Третий — страдание, доходящее до неё тем, что её принудили против её воли.

И по причине первого Тора обязала насильника платить за стыд. По причине второго — за ущерб (пгам). По причине третьего — за боль (цаар) (там, 39а). И о первом сказал: «и взял её», ибо сам взятие без разрешения и согласия её отца и близких — великая вина и позор для них. О втором сказал: «и лёг с нею», ибо раз лёг — останется повреждённой и ненавистной. О третьем сказал: «и унизил», и это ясно.

И прилепилась душа его к Дине, дочери Яакова и т. д.

(б) Писание сообщило, что эта девушка не была для него повреждена ни в одном из этих смыслов. И о повреждении семьи сказал: «и прилепилась душа его к Дине, дочери Яакова», ибо честь дома её отца и великолепие семьи стояли в его глазах. И о повреждении её тела сказал: «и полюбил девушку», ибо была она важна ему как вначале, и не случилось с ней, как со случаем Амнона (Шмуэль II 13). И о её страдании — говорил к её сердцу добрые слова: даст ей большую награду, улучшит её положение и положение её отца и братьев большими благами взамен того, что унизил. И язык Писания доказывает тем, что сначала упомянул «дочь Яакова», а в двух остальных — лишь «девушка».

И сказал Шхем Хамору и т. д.

И Яаков услышал и т. д.

И вышел Хамор и т. д.

И сыновья Яакова и т. д.

И говорил Хамор и т. д.

(г) Писание говорит в оправдание Яакова, нашего отца: сказать, что не было от него ни большого, ни малого из всего, что сделали его сыновья. Ведь сказано: он услышал о деле и молчал, не сказав о нём ни хорошего, ни плохого, до их прихода; а до их прихода вышел Хамор говорить с ним, и ещё пока он говорил с ним — они пришли. Вот, не было у них времени посоветоваться. И это то, что сказал старец (Берешит 49): «в их совет да не войдёт душа моя…».

«И опечалились люди…» — не может быть, чтобы они услышали дело в поле, пришли, а затем опечалились, ибо печаль должна была быть сразу при слушании, как мы сказали.

(г) Потому я читаю: «и пришли сыны Израиля с поля, как услышали, и опечалились люди», — ибо они пришли с поля в простоте, и как услышали слова Хамора, который говорил с их отцом об этом, — опечалились, и стало им очень горько, ибо «безобразие сделал в Израиле…». И будет «как услышали и опечалились» как: (Ошеа 13) «как паслись они — насытились», «когда Я исцелял Израиль — открылось…» (там 7), «как услышал Эсав…» (Берешит 27).

И снова нашёл я в Мидраш Хазит на «Да поцелует он меня поцелуями уст своих» (Шир 1): «пять стихов, у которых нет решающего». Сказал рабби Танхума: «у меня есть ещё: “и пришли сыны Яакова с поля как услышали и опечалились люди” — “как услышали и опечалились”, или “пришли с поля как услышали”». И увидел я — и обрадовалось сердце моё: ведь рабби Танхума увидел, что смысл склоняет читать «как услышали и опечалились». А поскольку владелец таамим решил в пользу того, что перед ним, осталось ему в числе «не имеющих решения». А мы уже сказали: из‑за этого дела разрешена или обязана им была резкая печаль, и как примкнул: «ибо безобразие сделал…».

(г) И возможно, что защищает их выражение «и так не делается». И вот, они обязаны были опечалиться и задрожать, чтобы оградить эту брешь, чтобы больше так не делали.

И говорил Хамор и т. д.

(д) Из его слов видно, что он хотел исправить то, что исказил его сын, с трёх сторон, о которых мы говорили. И против её личного ущерба сказал: «Шхем, мой сын, возжелала его душа вашей дочери». И против позора семьи сказал: «и породнимся с нами: дочерей ваших давайте нам, а наших дочерей берите себе». И слышится из этого, что если они захотят брать их дочерей таким же образом, он не будет на это негодовать. И о страдании девушки сказал: «и с нами живите, и земля будет перед вами», ибо он господин земли и покорит её для них, пока примут с ними пользу и прибыль, сколько захотят, взамен её страдания и выкупа за девственность. Поэтому снова сказал: «живите и торгуйте ею» — то есть, даже если не согласитесь пока на родство, всё же живите и торгуйте, и держитесь за неё как за возмещение причинённого ущерба.

И сказал Шхем: «да найду я милость…»

Потому что обычно человек берёт в жёны изнасилованную или соблазнённую им — чтобы сделать добро ей и её семье, покрыть наготу, после того как он «обнажил» её, как сказано (Дварим 22): «и будет она ему женой…». Или потому, что у него нет денег выплатить за её страдание, ущерб и штраф — он предпочитает взять её в жёны и освободиться. Или чтобы не тратить много денег на выкуп и дар, достойный найти другую девицу. Потому он построил свои слова так, чтобы поняли: он не пришёл к этому браку ни по одной из этих причин. О первом сказал: «да найду я милость в ваших глазах». О втором сказал: «и что скажете мне — дам». (д) О третьем сказал: «умножьте на меня очень выкуп и дар…». И всё ясно. И всё это — большая честь Яакову и его сыновьям: хотя они — господа земли, те оправдывались перед ними настолько, после того как начали делать зло.

И ответили сыновья Яакова Хамору и Шхему обманом и т. д.

Мы уже сказали, что Писание присоединило причину тому, почему эти люди разрешили себе обмануть их. (е) Однако Писание направило смысл их обмана во всех их словах, как разъяснится. Первое — в сказанном: «и говорили, что он осквернил Дину, их сестру». Ибо они уже начали говорить с ними некоторыми упрёками за то, что он осквернил её, а в конце пришли с ними к компромиссу. Тем они обманули их: те подумали, что их гнев уже утих, и положились на их слова — чего не сделали бы, если бы они вообще не говорили об этом деле или отвечали добром. Ибо подозрение близко: в их сердце было горькое.

Второе: они направили все свои слова от начала до конца так, что, если человек вникнет в них, найдёт: они не уронили ни одного слова на землю; не нарушили союза и не солгали в верности. А те сами себя обманули и соблазнились своей глупостью. Поэтому Онкелос перевёл «бе‑хохмата» (с мудростью), ибо «мысли праведников — суд; замыслы злодеев — обман» (Мишлей 12).

Вот, они сказали: «не можем сделать это: дать нашу сестру человеку, у которого есть крайняя плоть…». (в) Их намерение — сказать, что не могут сделать этот акт примирения, из которого вытечет дать их сестру человеку с крайней плотью, ибо прощение этого дела поистине — позор для них. А они поняли их слова так, как будто сказали лишь: «не можем дать нашу сестру человеку с крайней плотью…», и отнесли позор к крайней плоти, и сами себя обманули по желанию.

«Но в этом согласимся…» — и здесь эти глупцы сбились и не дошли до конца их намерения. Ибо они сказали: «но в этом согласимся вам породниться с вами, как вы сказали, если будете как мы — обрезаться…» (в) — намерение: чтобы были как они на самом деле, обрезавшись с выходом крови и принятием заповеди; тогда уже будут союзниками, и родство между ними будет прощением греха и очищением вины без всякого позора. Но если не будут как они на самом деле — даже если обрежутся — не выйдут из‑под позора. А они сами себя обманули, поняв, что «как мы» — лишь в отношении обрезания, как сказал Хамор у ворот своего города: «обрежемся нам каждый мужчина, как они обрезаны». И ещё: «глуп, как сало, их сердце» — не понял их слов: «и дадим наших дочерей…» (з). Ибо они, в своей мудрости, отвели себя от речи именно о Дине и говорили о делах общих: что если будут как они на самом деле — обрезаться, — то будет позволено им породниться со стороны религии, как сказал им Хамор. И не вывели они из уст слова, указывающего на согласие дать ему Дину даже при каком‑либо условии. Но сказали ясно: «а если не послушаете нас — возьмём нашу дочь и уйдём». А они в своей глупости поняли их общую речь как частное условие к частной речи в ином условии. Потому «угодны были его слова, и угодны были их слова в глазах Хамора и в глазах Шхема, сына Хамора»: ведь отец и сын попались на их словах как ослы. Им следовало выяснить и выбелить дело и обусловить условиями сынов Гада и сынов Реувена (Бемидбар 32), и из этого дошли бы до их намерения. (з) А «целые» говорили мудро, ибо знали, что те не сделают того, что они замышляют. А если, возможно, поймут и сделают — будет им большая заслуга и их сестре: ввести один народ под крылья Шхины, и не удержат его от этого.

«И не медлил юноша сделать…» — скажет: хотя он желал дочь Яакова, он торопился из‑за чести, ибо видел себя в этом почтеннее всего дома своего отца. Или скажет: поскольку он самый почтенный — послушались его голоса и не медлили.

«Люди эти — целые с нами…» — чтобы не сказали им: «один человек согрешил — а на всю общину наложены выплаты». (т) Поэтому началом их слов было: те люди уже примирились с ними и заключили мир, и не просят у них для примирения, а лишь для пользы государства — искать его мира и добра. Ибо они очень нуждаются в таких людях: он видел их умными и расторопными, как подобает им сидеть и торговать их землёй, которая многоплодна, а жители её — слабой руки, чтобы выходить и входить там. И земля — широких рук перед ними, для пастбища их стад и для пищи, и останется. И не будет вам тесно — и это будет большой пользой без ущерба.

И ещё сказал: будет это добрый совет — породниться вместе, чтобы укоренились между ними они и их потомство.

«Но в этом согласятся нам люди, чтобы жить с нами, быть одним народом: чтобы обрезался у нас каждый мужчина, как они обрезаны». Скажет: не согласятся им, если будут различны обычаями — чтобы эти были обрезаны, а те необрезаны, ибо это будет всегда порождать ссору между ними. И раз невозможно, чтобы обрезанные стали необрезанными, — им подобает обрезаться, как они обрезаны.

«Скот их и приобретение их…» — сказал им: если захотите и послушаете, — скот их, имущество их и вся их скотина — разве не наши они? Ибо всё возьмём у них ценой полей и виноградников или ценой товаров и урожая; только согласимся им и т. д.

И послушали Хамора и т. д. — ибо ценили успех государства и его пользу.

И было на третий день, когда они были в боли…

Из того, что мы упомянули в сомнениях, которые встанут против привычного, (ח) говорит мне сердце: этот «третий день» — третий день недели, и он первый их день обрезания, ибо тогда они покоряются звезде Марс, его служителю, чья сила — бежать и спешить проливать кровь. (ט) И нет сомнения, что эти указания имеют большую силу в подобных делах, которые не делаются по Б‑жественному повелению. И возможно, они сочли это причиной Б‑жественной, которая повернула их сердце назад, чтобы взять свою месть, дабы сообщить миру: Б‑г Израиля — и этот народ, который Он избрал, — ненавистники разврата. Потому они усилили мужество и уверенность в своём Б‑ге, сделали по своей воле и преуспели.

И пришли сыновья Яакова на убитых…

(י) После того как им было позволено уничтожить мужчин — ибо осквернили их сестру, — они были вынуждены взять женщин и детей, чтобы не оставить остатка и спасшегося, который рассказал бы в городах вокруг. И теперь какая польза, чтобы их скот был оставлен на поле на погибель? Тем более что с небес оправдали их в этом по доводу штрафа и ущерба и т. п.

И сказал Яаков Шимону…

Отец упрекнул их за удивительную опасность, которой они подвергли душу, положив её в ладонь; и не упомянул иных дел, в которых они согрешили, как сказано: «опасность строже запрета». А их ответ охватывал все дела, говоря: «разве как с блудницей поступят с нашей сестрой?» (ט) — то есть: за такую мерзость они обязаны были отдать себя смерти, ибо смерть, достойная в их глазах, лучше жизни позора и стыда.

И это также из государственных соображений и великое доказательство их доброго намерения во всём этом — из того, что видно: согласилось с их мнением Высшее мнение, которое не притупилось в них, но было: вскоре заповедь Всевышнего Яакову, чтобы он ушёл из той земли; и сказал: «встань, поднимись в Бейт‑Эль и живи там…» — то есть: там будет жить в безопасности; отсюда — та земля не безопасна им, кроме как посредством постоянного Провидения. И это выяснилось в сказанном: «и они двинулись, и был страх Б‑га…». И наши мудрецы, да будет память их благословенна, сказали (Берешит Рабба, пар. 81), что намекнул ему: поскольку задержал после обета — был пересмотрен его счёт. (יא) И мы уже написали во время его обета, в Шаар 25, верное объяснение, почему не утвердилось ему, что была на нём рука Всевышнего в степени пророчества, и что был обязан своим обетом — до сих пор, пока не сказал ему: «и сделай там жертвенник Б‑гу, явившемуся тебе…». Потому сказал: «и встанем, и поднимемся…» — «к Б‑гу, отвечающему мне…». И также: «и назвал место Эль‑Бейт‑Эль, ибо там явились ему Элохим». И это весьма верно в моих глазах.

И сказал Яаков… «удалите богов чужих…»

(יב) Он имел в виду очистить их от чужих богов, которые найдутся у них из добычи; и очистятся, и сменят одежды свои и т. д. — от прикосновения идола, который оскверняет прикосновением (Шаббат, гл. 2), как сказано (Дварим 7): «мерзостью сочтёшь его…». И в целом его слова: чтобы остерегались дурных качеств, которые и есть «чужие боги» среди них. И по пути сказанного (Шаббат 105б): «да не будет у тебя бог чужой» — это дурное побуждение. И чтобы не привыкали к ним, но очищались от них и сменяли одежды. Как сказали (там 114а): «кто мудр? — знающий по своей одежде её перевернуть». И с этим: «и встанем, и поднимемся в Бейт‑Эль…». А если нет — кто поднимет Яакова?

И сказал: «к Б‑гу, отвечающему мне в день моей беды» — о дне, когда столкнулся с Эсавом, и Он ответил ему через ангела, который благословил его и возвестил о будущем, как мы объяснили в предыдущих вратах.

«И был со мной в пути, которым я шёл». Хотя я думал, что Он оставил меня в руке моей бедности в деле Лавана, Эсава и Дины, — не так было: уже утвердилось мне, что если бы Он не был со мной и не хранил меня, не осталось бы остатка и спасшегося.

И вот, сыновья — его сыновья — послушали голос отца своего и дали Яакову… и он закопал их… ибо всё требует сокрытия. Однако качества, выходящие из равновесия, не следует выводить из их сокрытия, кроме как во время нужды и ради чести Небес, как в этот день. И тотчас: «и они двинулись, и был страх Б‑га…» — заключён союз с делающими волю Вездесущего: никакой народ и язык не могут властвовать над ними.

И пришёл Яаков в Луз — ещё не было забыто имя города, которое было там впервые, как мы объяснили.

И построил там жертвенник… «ибо там явились ему Элохим», то есть: выяснилось ему так, как объяснил; однако сказал языком множественного числа — о ангелах Элохим, которых видел там поднимающимися и спускающимися по лестнице (Берешит 28).

И умерла Двора.

(יב) Сказал: не вышли они чистыми из этого дела: после того как сделали Тшува и пришли в Бейт‑Эль и он сделал там жертвенник, — обратились всё их зло и страдание в смерть Дворы, кормилицы Ривки, пришедшей с ними. Или Ривка послала её, как сказали наши учителя (Раши בשם ר"מ הדרשן). И плакали по ней большим плачем, ибо была важная женщина. И этим они избавились от судеб Небес или от их «систем», если было против них.

И явился Элохим Яакову… «не будет больше называться твоё имя Яаков, но также Израэль будет твоё имя» — как сказали наши учителя (Брахот 13а), что имя Израэль будет главным, а Яаков — второстепенным.

И мы уже говорили причину относительно Авраама. И потому направили наши мудрецы (Таанит 5б), говоря: «Яаков, наш отец, не умер», как разъяснится в разделе Ва‑йехи, Шаар 32, с помощью Цура.

И сказал ему Элохим: «Я — Эль‑Шаддай, плодись и размножайся…». Обещал ему три больших обещания. Первое — умножением его потомства в множестве и величии; об этом сказал: «плодись и размножайся». Второе — что он, а не иной из сынов Авраама и Ицхака, будет наследником земли, которая дана им; это: «и эту землю, которую Я дал Аврааму и Ицхаку, тебе дам». (יג) Третье — что всё его потомство после него будет праведным и унаследует её: не будет отброшен никто из них, как были отброшены некоторые сыновья первых праотцов. Потому снова сказал: «и потомству твоему дам землю» — подразумевая всему твоему потомству, по силе общего закрытого выражения в речи. И это — в полной противоположности сказанному (Берешит 21): «ибо в Ицхаке назовётся тебе потомство» — что означает: в Ицхаке, но не весь Ицхак (Санhedрин 59а).

«И поднялся над ним Элохим в месте, где говорил с ним». Видится, что сказано так (יג), чтобы сообщить: не случилось с ним по обычаю ученика, который слышит Галаха из уст учителя, берёт разрешение и уходит, а учитель остаётся на месте; таков обычай пророков. Но «удалилась слава и ушла», и он один остался стоять там на своём месте. И это — великий намёк: обратить сердце сделать в том месте дело; и отсюда он узнал, что место, где он остался, — предназначено для служения Всевышнему.

Потому сказал: «и поставил Яаков мацэва в месте, где Он говорил с ним, мацэват‑эвен; и возлил на неё возлияние…». И ещё написано: «и назвал Яаков имя места, где Он говорил с ним, “там Элохим”, Бейт‑Эль». И это близко к сказанному (Берешит 17): «и завершил говорить с ним, и поднялся Элохим над Авраамом», как мы объяснили там, Шаар 18.

И здесь исполнился обет, как мы уже сказали; и в этом месте исполнилось то, что сказал в своём обете (Берешит 28): «и вернусь с миром в дом отца моего, и будет Всевышний мне Элохим». Ибо с тех пор принял смысл обручения и назначил смысл единения и того, что будет он Ему народом, и Он будет ему Элохим — язык (Бемидбар 30): «и если будут — будут мужу», когда вернётся с миром в дом отца своего. Ибо живущий вне земли подобен не имеющему Б‑га (Ктубот 110б). Потому всё это — единение хупы и слова «плодись и размножайся». Отсюда сказали наши мудрецы (Берешит Рабба, пар. 82), что праотцы — это меркава, и это важное дело; его объяснение завершится в разделе Трума, Шаар 48, с помощью Цура.

И они двинулись из Бейт‑Эля… И было ещё немного земли… и было при её трудных родах…

(יד) Сказал: поскольку в начале её трудов повитуха укрепляла её, говоря: «не бойся, ибо и этот тебе — сын», — это было по смыслу: «при выходе её души, ибо умерла», так как уже знала, что это сын‑мальчик, и назвала его Бен‑Они, хотя не было у неё времени спросить о нём.

И возможно, Писание сообщает здесь слова повитухи и её весть; это было её упущение — содействовать её смерти, ибо потому остерегались опытные повитухи не сообщать роженице, мальчик ли или девочка, прежде завершения её мук и родов, и также прежде выхода последа между её ног, ибо поднятие её сердца — к печали или к радости — отвлечёт её от её мук, и она подвергнется опасности.

И поставил Яаков… оказал ей всю эту честь ради славы, вместо того чтобы она была с ним в пещере.

А Ральбаг, да будет память праведника благословенна, написал: «её погребение» — как «погребение»; как «и не знал человек его погребения» (Дварим 34): не может быть, чтобы он поставил мацэва на действие погребения. И что это у него — как писал Ибн‑Эзра: «её погребение» и «её могила» равны. И более верно в моих глазах, что это по простому смыслу: погребение — иное дело, чем могила; и смысл «на её погребении» — как «на постоянном всесожжении» (Бемидбар 28), «на твоих ушах» (Дварим 23), и многие подобные. То есть: ко всему, что он старался в деле погребения, он добавил ещё поставить над ней мацэва как вечный знак. И как подходит это толкование к «и не знал человек его погребения», как мы писали о погребении Авраама, Шаар 22. И ещё разъяснится на своём месте, с помощью Цура.

И было, когда жил Израэль в той земле.

(טו) Скажет: не был он дома, когда Реувен сделал это, но жил в той земле со своими пастухами и скотом. И там услышал о сделанном. И этим сообщил два: первое — облегчение в вине Реувена, что если бы тот человек был в доме, он наверняка не поднялся бы перед ним сделать так, ибо страх и честь его были бы перед его лицом. Второе — что дело было тяжёлым в глазах Билы и в глазах её сыновей, до того что пошли и закричали, чтобы сообщить отцу там, где он.

И были сыновья Яакова — двенадцать.

Нашёл я написанным, что вместе с этим они были двенадцать; иначе Реувен считался бы за двоих, по закону всякого первенца, и было бы тринадцать. А когда он осквернил ложе отца, у него отняли первородство, и были лишь двенадцать — пока Яаков не увидел дать его Йосефу. А Раши написал, что возвращается к первому делу: как только родился Биньямин, завершилось ложе.

(טז) А верно в моих глазах по ходу Писания: к чистоте и Кдуше «семени святого, благословенных Всевышним» направлено это высказывание. Ибо раз отнёс к Реувену грех «лежания с наложницей отца» — будь это понято как осквернение ложа или иначе, — всё же: как это действие ни понимать, оно не опорочило и не повредило их род: «были сыновья Яакова двенадцать» — цельные, и не родился от них человек ни в каком подозрении порчи. И возможно, к этому направили Хазаль, говоря (Шаббат 55б): «учит, что все они были праведны и равны: Реувен не согрешил» — то есть: грех Реувена не внес никакой порчи в них. И тогда «и лёг» — язык «подавления», как сказано (Эстер 7): «неужели и царицу он будет подавлять…», как придёт у «лежащего с женой отца» — Шаар 98, если даст Всевышний.

И как строго Писание настаивало на этом, перечисляя всё их потомство: «по числу их, по их порядку, по их рождениям, по их семействам, по дому их отцов», говоря им: «народ Всевышнего — это они», каждый относящийся к своему особому семейству. Потому так усилил сообщение, говоря о каждом (Бемидбар 26): «такому‑то — семейство такого‑то», ибо там поднялись колена в очищающем тигле, и были найдены колена Й‑а — великое свидетельство Израилю, что не нашлось среди них никакой порчи, кроме одного особого, которого стан святости изверг из их среды, как написано (Ваикра 24): «и вышел сын женщины‑израильтянки, и он — сын египтянина, среди сынов Израиля». И это событие было, чтобы опубликовать порочность порочного и отделить между нечистым и чистым: ибо не удостаиваются принять лик Шхины и войти под крылья Торы и заповеди, кроме «кошерного» семени, относящегося к своим отцам без всякого сомнения и подозрения.

Потому Хазаль обязали женщину ждать три месяца между первым мужем и вторым — чтобы распознать отца плода, как мы говорим там (Йевамот 42а): «какова причина? сказал рабби Йеуда от имени Шмуэля: сказал стих: “быть тебе Элохим и твоему потомству после тебя” — чтобы различить между потомством первого и потомством второго». И Раши объяснил: Шхина пребывает лишь на несомненных, чьё потомство относится к нему. И так же у нас принято в Недарим (20а): «и отделю из вас мятежников и преступников против Меня» — это «сыны смешения».

И чтобы засвидетельствовать эту чистоту и Кдушу в корнях родословия, сказал: «и были сыновья Яакова — двенадцать» (יו).

И по пути, как выяснилось, скажет: было в этом у них противоположное тому, что рассказано рядом о потомстве Эсава — его женах, его сыновьях и его вождях: все они с самого начала были «сыны смешения» и мамзерут, как сразу узнаётся для внимающих. Ибо там найдёшь: у Охоливамы, жены Эсава, — два отца, как свидетельствует Писание, говоря: «Охоливама, дочь Аны, дочь Цивона», — а должно было сказать: «дочь Аны, сына Цивона», ведь написано: «и вот сыновья Цивона: Айя и Ана». Но это сообщает: Цивон сошёлся со своей невесткой, женой Аны, и вышла Охоливама от обоих (Берешит Рабба, пар. 82). А Ана считался сыном Цивона по истине; и это — «Ана», которого Писание находит братом и сыном Цивона, сыном своей матери, как сказано: брат — как написано: «и вот сыновья Сеира, жителей земли: Лотан, и Шоваль, и Цивон, и Ана» — учит, что Цивон сошёлся со своей матерью и родил от неё Ану.

Также Элифаз сошёлся с женой своего отца и родила ему Кораха, потому он числится среди вождей Эсава и среди вождей Элифаза. Эти — главы дома отцов; а что сделали с прочими сыновьями, родившимися после них?

И в Мидраш (там, в версии Йалкута): «И Охоливама родила Йеуша, и Йаалама, и Кораха». На это: «ибо Я обнажил Эсава» (Йирмия 49). Сказал рабби Шимон: «шелуха луковицы». И почему так? «Я открыл его тайны, чтобы открыть мамзеров в нём». И сколько мамзеров он поставил? Рав сказал: три; Леви сказал: четыре. Сказал рабби Биньямин бар Леви: «этот Корах, что здесь, — мамзер». Вот, ясно показали, что намерение Писания в рассказе об их потомстве и родословии было раскрыть их срам и их порочность.

Потому сказал: «и были сыновья Яакова — двенадцать: сыновья Леи — первенец Яакова Реувен, и Шимон, и Леви, и Йеуда… сыновья Рахели — Йосеф и Биньямин; и сыновья Билы… и сыновья Зильпы… Это сыновья Яакова, которые родились ему в Падан‑Араме». Всё упомянуто, чтобы описать семейства и их «кошерность»: ибо отсюда и далее будет лишь «от нечистого — нечистое, от чистого — чистое».

И пришёл Яаков…

И были дни Ицхака… и он скончался, и умер, и присоединился к народу своему, старый и сытый днями. Хотя не пришёл ещё его срок уйти до двенадцати лет после того, как был продан Йосеф, как выясним для первых из счёта их лет, — присоединил его смерть сюда, чтобы сообщить: не ушёл из мира, пока не наполнил дней, как душа его насытилась тем, что успел увидеть в этом — своего любимого сына, стоящего на его месте в цепи Кдуши. Ибо так ждал он его прихода, и удостоился радоваться ему, ибо увидел: Всевышний с ним, и исполнилось в нём благословение его и благословение его матери. Ибо он ушёл от него без всего; «с посохом моим перешёл я этот Иордан», а теперь стал большим станом. Из‑за тяжести его движения задержались шаги его колесниц до сих пор, как сказал: «я буду идти медленно, по ноге работы, которая передо мной, и по ноге детей». И ещё увидел его сыновей в согласии и мире, что намекнуто в сказанном: «и похоронили его Эсав и Яаков, его сыновья».

И этим, и тем, что мы сказали кратко о потомстве Эсава и его вождях, завершилось то, к чему мы стремились в этой части рассказа.