Be'er HaGolah, Well 4

Четвёртый источник — живые воды, текущие из сокровищницы небес. В его истоке не слабели руки. И не властвовали над ним глаза. Выходят из Эдена, бьют ключом воды. Их вид — как лёд, очищенный семикратно. Сверкают, искрятся, как солнце в полдень.

Есть говорящий резко, как пронзания мечей (Мишлей 12:18).

Это слова клеветника (ср. Мишлей 18:8), любителя распрей.

И раскрывают они уста свои (Теилим 35:21), и языки их — как острый меч, наточены (ср. Теилим 57:5).

Натягивают лук, чтобы стрелять в слова любезные.

Истекающие из источника жизни (Шир 4:15), из реки Реховот (ср. Берешит 36:37).

В духе хохма и в духе бина (ср. Йешая 11:2) высечены.

Сверкают, сияют, как вид полированного металла и пламени (ср. Йехезкель 1:7).

Построены для тальпиёт (ср. Шир 4:4), образ хейхаля, высечены (Теилим 144:12).

Очищены и испытаны (ср. Ирмия 9:6), в высоте мира пребывают (ср. Псахим 118а).

Хлеб вожделений (Даниэль 10:3), поддерживают сердца (ср. Теилим 104:15).

Драгоценные речения (ср. Теилим 12:7), из нектара — добрые.

Для исходящих из них — они жизнь, исцеляют боли (ср. Мишлей 4:22).

И теперь: сияет свет ясный в небесах (ср. Ийов 37:21), свет сверкает во всех краях — к тьме и смертной тени, и без порядка (Ийов 10:22). А слова — приятные, и они — хлеб тайный (Мишлей 9:17), для полыни — горькие. И те, что во всякой хохма и разуме взвешены, как будто — они глупости, слова чужие. И законы истины, праведные и прямые*, считаются ложью. И потому сердце моё, сердце моё* — как море шумит, и даже дух мой сокрушён во мне, ибо услышал я молву народа: обманывают и насмехаются над словами драгоценными. В словах, что пришли в Талмуде, гнушаются ими, и стало им это мерзостью. А вот великий рав, который был полон хохма, как море, во всех хохмот — природных, божественных, учёных, — это Рамбам ז"ל; в предисловии к Седер Зраим он распространился в драгоценных словах, учил народ знанию по величию своей хохма в этом вопросе и открыл нам врата хохма, чтобы сообщить нам, что все их слова — желанности, и они — основы хохма. И говорил он о них так, как подобает мудрецам скрывать сокровенные вещи, как распространился великий рав в приведении причины и знания. И все его слова, в общем и в частностях, не нуждаются в укреплении, поддержке и опоре*, ибо кто поддержит и кто подоприт* великое дерево, чьи все слова вбиты гвоздями, и к потоку прострёт корни свои, и к словам его нечего убавить и нечего прибавить. Ведь его слова известны всем; а кто захочет встать на его слова, они находятся для всякого человека.

И потому*, что рав говорил лишь в общих чертах, чтобы показать народам: не так, как думают, будто есть слова, найденные у них, в которых нет ничего, חס ושלום; нет, вовсе не так. Но отдельные высказывания он не истолковал — по двум причинам: первая — из-за длины дела; и без сомнения, если бы он пришёл истолковывать их хохма, даже один порядок, не хватило бы долгого времени. Вторая — ибо следует остерегаться не спорить с их словами; ведь они очень покрыли и утаили — как же он раскроет, и выйдет из этого грех и вина. Как сказали Раби Акиве, который сказал (Шаббат 96а): «мекошеш» (собиратель дров; Бемидбар 15:32) — это Цлафхад. И сказали ему, что во всяком случае ты в будущем дашь за это суд: если это не так — ты наводишь дурную славу на того праведника; а если это так — ты в будущем дашь суд, ибо Тора покрыла его, а ты раскрываешь его. Поэтому остерегался рав не спорить с божественным намерением, которые запечатали слова.

Однако сомневающиеся не послушают этих слов, и всё ещё они поднимаются с крепостью своей руки — спорить. И потому следует прибавить ещё, чтобы выяснить суд праведности посредством ясного свидетельства, привести доказательство и верное свидетельство, и испытание праведности и истины — чтобы утихомирить жалобы ясными словами — из некоторых вещей, которые кажутся более чуждыми и далёкими от разума; и они будут испытанием для прочих вещей, ибо все они — вещи драгоценные. Ведь если вещи, которые более далёкие, окажутся словами желанными и драгоценными, тем более вещи, которые не столь для них мерзость; и этим будут успокоены жалобы этих людей. А вещи, которые мы разъясним, — это вещи, которые находятся в книгах хохма, скрыты и сокрыты. К тем вещам мы не прибавим и не убавим*, только добавление разъяснения сделаем — к сокрытию и к утаению тех вещей, пока не приобретёт человек в них понимание. И не тем, чтобы похвалиться такими вещами, ибо не подобают эти вещи, кроме как мудрецам сердца, широкого как море, а не людям как я.

И вот я простираюсь на землю, в распрямлении рук и ног перед читающим, и прошу оказать мне милость в двух вещах. Первая: если прочитает эти слова и не войдут они в его сердце — пусть вернётся и прочитает и вникнет ещё, ибо эти слова не войдут* в сердце читающего иначе как при весьма великом углублении; ибо таковы все слова истины и прямоты: кажутся далёкими в начале рассмотрения, а в конце откроются и засияют, как солнце в полдень. Вторая просьба: если после всего этого слова всё же не входят ему в сердце — пусть будут эти слова как будто вовсе не сказаны. И пусть не скажет: хотя сказано толкование этих слов, толкование не входит в сердце вникающего — значит, больше нет толкования, и повесит, חס ושלום, недостаток на словах Хазаль (Мудрецов). И тогда наше исправление было бы порчей — вызвать, чтобы он подумал дурно о словах Хазаль. И возможно, что это причина, по которой первые не хотели раскрывать слова Хазаль — из страха: если толкование не войдёт в сердце вникающего, он, חס ושלום, усмотрит недостаток в словах Хазаль, говоря: другого толкования нет, а это толкование не принимается. Поэтому оставили дело запечатанным, чтобы сказал вникающий: вот слова Хазаль — как книга запечатанная, и нельзя устоять на них, как на всех запечатанных вещах. И потому я спрашиваю и умоляю, чтобы дано было мне это: если после углубления он не примет слов — пусть отстранит* мои слова, и будут у него как будто вовсе не сказаны, и будут слова Хазаль у него как книга запечатанная, как было у него прежде, чем были сказаны эти слова.

И прежде всего следует удивиться: ведь им надлежало обратить внимание на прочие вещи, которых — большинство из большинства, до того что те* отменяются тысячами; и все они — вещи драгоценные, устроенные, сияющие, обучающие человека мудрости и страху Небес в наставлениях, которые не были известны ни одному из мудрецов мира. И порядок молитвы и благословений, и воздержание, и осторожность, и святость, и чистота — до того, что если человек идет их путями, у него есть хождения между стоящими, пребывающими вверху.

И когда человек, который — сын разума и мудрости, вникает в их слова, удивительно в его глазах это. Ибо человеческому разуму не дано охватить все вещи в общем и в частности, если только мудрецы не приняли эти вещи из уст пророков. И тем более — толкование заповедей: каждый, у кого есть сердце понимать*, знает, что если бы не их толкование, не знал бы человек истолковать ни одной заповеди; что это называется хелев. И кровь — какой вид запрещен, ведь в Торе написано только о птице и о скоте, и смысл этого — а не дикий зверь. И мясо с молоком, о чем сказано лишь: «не вари козленка в молоке его матери» (Шмот 23:19). И так во всех заповедях: не было бы ни одной заповеди — малой или великой — чтобы мы могли знать толкование заповеди, если бы не их великая мудрость. И это видно и испытано каждому разумному человеку. И как придет человеку в сердце прийти* на их слова и сказать, что найдено, хас вэ-шалом, в их словах — малое или великое, как говорят, когда увидят в их словах вещи странные по пшату и подумают в своем разуме, что это высказывание — глупость. И в этом он говорит злое о Г‑споде. Если так — где же их высокая мудрость, видимая в прочих вещах, в которых они углубились в бездны моря? Следовало бы им вернуть на сердце, что скрытое изучается из явного. Ибо раз явное в их словах — слова глубокой мудрости, как в вопросах законов, что в их судах они спустились до глубин великой бездны; и также их пилпул — все слова мудрости. И почему они приписывают им грех и вину? И следовало бы им судить о них: если бы не то, что они зарезали заклание и накрыли для нас стол, и на нем — всякие яства; и кто даст, чтобы у нас был рот есть. И об этом должны свидетельствовать — и мудрецы Израиля, и мудрецы народов, — что они были нам глазами в Торе Моше, а без них мы были бы слепы, ощупывающие во тьме, и мы изнемогали бы найти вход к заповеди в ее ясности и в ее истинности. И не то чтобы мы не знали толкования ни одной заповеди в ее истинности; но мы шли бы от переворота к перевороту — понимать вещь заповеди наоборот тому, что имела в виду Тора. И если так, как подумаем о них, что в некоторых изречениях, которые кажутся далекими от разума, их намерение было лишь лгать, рассказывать вещи, которых не было; и тем более — чтобы было в их разуме, хас вэ-шалом, говорить нечто, что не в Его вере, благословен Он. Ведь это они предупреждали и ужесточали относительно того, кто говорит слово лжи.

В последней главе Псахим сказал רבי אלעזר: всякий, кто изменяет в своей речи, как будто служит идолопоклонству*. Написано здесь (Берешит 27:12): «и буду в его глазах как обманщик», и написано (Йирмия 10:15): «они — суета, дело обманов», — до сюда. И хотели этим сказать: лжец уподобляется служащему идолопоклонству, ибо служащий идолопоклонству прилепляется к лжи; ведь служащий идолопоклонству — главная тяжесть его греха в том, что он лжет, ибо Он, благословен Он, один (Дварим 6:4), нет никого кроме Него, а он лжет, делая богов, что есть ложь. Поэтому лгущий в словах уподобляется служащему ложному богу, у которого основная тяжесть — что он лжет, ибо у лжи нет ног и нет у нее вообще существования, ибо такова сущность лжи. И так же идолопоклонство —* ложь, и нет у него вообще существования. Хотя есть еще аспект греха у служащего идолопоклонству, все же в том, что Писание порицает служащих идолопоклонству: «они — суета, дело обманов», — и этот лжец тоже прилепляется к лжи и к суете. Поэтому он считается как будто служит идолопоклонству — со стороны порицания лжи и обмана.

И еще сказали в трактате Сота, в главе «Элу неэмарин» (42): четыре группы не принимают лица Шхины: группа насмешников, группа лжецов, группа лицемеров, группа рассказывающих злоязычие, — до сюда. Ведь сказали, что лжец не принимает лица Шхины, ибо не соединятся два противоположных, как истина и ложь, вместе — со стороны их противоположности. А Он, благословен Он, называется «Б‑г истины» (Теилим 31:6), и Его печать — истина (Шаббат 55а): как примет лжец лицо Шхины, чтобы соединиться с Ним лицом к лицу, а это — существование двух противоположностей вместе. И еще — во многих местах, где они очень распространились в рассказе порицания лжеца, до того что сказали они: определение талмид хахама — тот, кто не изменяет в своих словах, как сказали во второй главе Бава Меция (23б). Ибо в мудрости нет лжи, потому что это — мудрость. А если ложь в его мудрости — это не мудрость, а подобие. Поэтому нет у мудреца лжи, и подобает, чтобы все его дела — даже вещь, не относящаяся к его мудрости, а вещь иная, — все же, поскольку он мудрец и со стороны того, что он мудрец, нет в нем лжи, потому не подобает, чтобы находилась у него вообще какая-либо ложь.

И после всего этого — как перевернуть их слова, чтобы они изменяли в своих словах и рассказывали вещи неистинные? Но если находятся в их словах вещи, которые кажутся далекими от постижения человека, — ведь скрытая мудрость в них, и это слова Машаль и Мелица путём мудрецов. Как сказал Писание (Мишлей 1:6): «понимать Машаль и Мелица, слова мудрецов и их загадки». И разве потому, что мы не стоим на их словах, станем думать о них дурно? И не удивительно также, если не устоит в тайне их слов, как далек наш срок* от их срока, который очень велик, так есть различие между их мудростью и нашей мудростью — как различие времен. И все признают в этом, что мудрость — у первых, а не у последних. И уже чрезмерно подчеркнули мудрецы Израиля различие между первыми и последними в их мудрости, как выяснилось выше. Поэтому по праву нам сказать, что мы не понимаем острот их мудрости. А если бы они были с нами в одно время, тогда нам подобало бы размышлять о их словах. Но различие и разделение времен делает различие между их мудростью и нашей мудростью.

А теперь увидишь, что большинство их слов — путём Машаль и Мелицы мудрости. В главе* «hа-Дaр» (Эйрувин 63б) сказано там: запрещено выносить постановление в присутствии своего учителя, и он обязан смерти. Возразил ему: один ученик был у רבי אליעזר, который вынес Галаха в присутствии своего учителя. Сказал ей רבי אליעזר своей жене אימא שלום: удивляюсь, если этот проживет свой год, — и не прожил свой год. И сказал רבא בר בר חנא: имя того ученика — Йеуда בן גורия, и он был далек от него на три парса. И отвечает: в его присутствии было. И спрашивает: ведь сказал — далек от него на три парса. «И по твоему доводу — имя и имя его отца зачем мне, — разве не для того, чтобы ты не сказал, что это был Машаль», — до сюда. Ведь из-за того, что путь мудрецов — говорить Машаль, когда говорят о вещах удивительных, как это, что רבי אליעזר сказал: «этот не проживет свой год», — и так было, — можно было бы поднять* на мысль, что это Машаль. Поэтому упомянул имя его отца и его место — что так было в действительности, а не в Машаль. Если так, то вещи, которые крайне преувеличены, когда не пояснили, что это не Машаль, как пояснили здесь, — это слова мудрости, и они как Машаль. Поэтому не следует удивляться, когда увидит в их словах то, что кажется глупцам далеким от разума, — [что] это слова мудрости. И тем более, когда найдется в их словах то, что кажется, хас вэ-шалом, умаляющим Его честь, благословен Он, — это вещи скрытые. И вот начнем приводить кое-что из их слов, что странно и еще гораздо труднее, — то, что мы слышали и видели, как люди жалуются, и из этого возьмем проверку относительно прочих вещей, в которых нет столь большой трудности.