Sefer HaIkkarim, Maamar 3

Поскольку всякое природное сущее имеет в своей видовой форме особое свойство и некоторую цель, по которой оно отличается от прочих видов; и та цель, находящаяся в каждом виде, является причиной его существования в той форме, которая выделяет данный вид. А человек — из числа природных сущих и более почётное и более совершенное творение среди них, как мы объяснили; следует, стало быть, чтобы у него была особая цель, относимая к его видовой форме, не заключающаяся в силе питания и ощущения. Ибо если бы это было так, то совершенство и цель осла и свиньи были бы равны совершенству и цели человека. Поэтому ясно, что это совершенство должно быть в том, что есть в нём сверх живых существ.

И поскольку мы видим, что в нём есть силы и подготовленность к принятию умопостигаемого, к изобретению мудростей и к выведению их из потенции в акт — более, чем у всех прочих живых существ, следует, чтобы человеческое совершенство было связано с этой разумной силой. А поскольку эта сила делится на созерцательную и практическую, следует, чтобы его совершенство больше зависело от её созерцательной части, нежели от практической, потому что она соотносится с его природой.

Ибо нельзя сказать, что основная причина нахождения этого Sekhel в человеке — лишь ради действия, то есть чтобы изобретать практические ремёсла и искусства; ведь уже разъяснено в «Послании о животных», которое составили «Ахван аль-Цафа», что среди живых существ в целом находится совершенство ремёсел и искусств больше, чем находится в виде человека. И ещё: если так, то, поскольку всякая цель более почётна, чем то, что перед целью, практические ремёсла были бы более почётны, чем созерцательные; и тогда созерцательные занятия, которые вовсе не направлены к действию, были бы пустым и напрасным делом. А это — противоположно тому, ради чего мы созданы, и противоположно мнению всех: ибо все люди согласны, что у созерцательных занятий есть преимущество над практическими. И ещё: радость в каждой вещи бывает именно в цели и в том, что приближает к цели, больше, чем в том, что отдаляет от неё; а мы находим радость и приятность в малой доле постижения созерцательных вещей — несоизмеримо большую, чем вся радость практических. И это доказательство, что коренная человеческая цель связана с созерцательной частью разумной силы.

И потому ты найдёшь, что человек больше стремится к чувственным восприятиям зрения и слуха, чем к чувственным восприятиям обоняния и вкуса; ибо природа вложила в нас более сильное влечение к ним, поскольку они более соотносятся с тем, посредством чего мы приобретаем созерцательные вещи, на которых держится человеческое совершенство, являющееся целью совершенства человека. А прочие чувства более соотносятся с ощущениями и телесными желаниями, которые весьма далеки от видового совершенства человека, и находятся в нём лишь для поддержания тела, как у прочих живых существ. И поскольку всякое сущее больше стремится следовать за тем, что соотносится с его видовой формой и с его особой целью, оно сильнее желает сил и орудий, приводящих к той цели; поэтому человек более вожделеет эти два чувства, чем остальные, поскольку они приводят человека к его цели больше других.

И потому Писание отнесло создание этих двух чувств к Имени больше, чем других: сказал Шломо: «Слышащее ухо и видящий глаз — Господь сделал также оба». Но поскольку учение, приходящее от учителя, более устойчиво в душе, он разъяснил в другом стихе, что у слуха есть преимущество над зрением, и сказал: «Слышащее ухо обличение жизни — среди мудрых будет обитать». И из-за достоинства этих двух чувств по сравнению с прочими, поскольку они — орудия, посредством которых достигается человеческое совершенство, сказал Шломо в книге «Шир а-Ширим», намекая на оба: «Голубица моя в расселинах скалы, в тайнике уступа, покажи мне вид твой, дай мне услышать голос твой, ибо голос твой приятен и вид твой прекрасен». Ибо он в форме песни говорил со своей душой и описывал её голубицей, и сказал о ней: «Голубица моя в расселинах скалы, в тайнике уступа», — чтобы намекнуть, что она сидит в сокрытии тела, и не известно, где её место. И сказал: «Покажи мне вид твой» — два вида, — чтобы намекнуть на вид букв, которые в книге, и вид воспринимаемого чувственно, посредством обоих из которых достигается учение, ибо каждый из них прекрасен. Сказал: «Дай мне услышать голос твой», то есть хотя голос голубицы не приятен, однако ты, голубица моя, совершенная моя, — голос твой приятен; то есть голос, которым ты постигнешь умопостигаемое от учителя, весьма приятен мне. И потому: «Дай мне услышать голос твой», который ты приняла от учителя, «ибо голос твой приятен и вид твой прекрасен», — потому что посредством этих двух чувств силы, находящиеся в человеке, выходят из потенции в акт, и человек достигает цели своего совершенства, пользуясь этими двумя чувствами так, как следует.

А если он будет пользоваться ими лишь в суетах мира, то человек как бы глух и слеп; и так пророк назвал занимающихся суетами мира глухими и слепыми, как сказал: «Глухие, слушайте, и слепые, взгляните, чтобы видеть». И это потому, что они не занимаются ими так, как им следует, а именно — чтобы вывести совершенство, находящееся в потенции, в акт. И невозможно, чтобы человек достиг совершенства своей цели иначе как выведением тех сил, которые в нём, из потенции в акт.

И это потому, что совершенства — двух видов: первое совершенство и последнее совершенство. Первое совершенство — это совершенство, приходящее к вещи вместе с тем, что она существует в акте сразу, как только она возникнет; и называется «совершенство существования». А последнее совершенство — это совершенство, которое не приходит к вещи сразу при её существовании, но находится в ней в потенции в час существования этой вещи и достигается, когда потенции выходят в акт; и называется «совершенство цели». И этот вид совершенства — тот, который имеется в виду в человеке. Ибо кресло, например, его первое совершенство достигается сразу с его существованием, как только завершится его изготовление; а его последнее совершенство, то есть совершенство цели, достигается лишь при сидении на нём. И поскольку у живых существ не ожидается иного совершенства, кроме совершенства существования בלבד, сказано при их создании: «И увидел Бог, что хорошо», — чтобы намекнуть, что с их существованием сразу достиглось и завершилось то благо, которое возможно в них, а именно совершенство существования, и не ожидается от них иного совершенства, кроме этого. Но при создании человека не сказано «что хорошо», и это выглядит странным: разве не следовало сказать о создании человека «что хорошо», как о создании прочих живых существ? Однако то, что о нём не сказано «что хорошо», — чтобы указать, что благо, имеющееся в виду в человеке, не есть благо, имеющееся в виду в прочих живых существах, которое лишь совершенство существования; но ожидается, что от него придёт иное, более почётное благо, которое не приходит сразу с его существованием, а лишь после того, как он выведет находящиеся в нём силы из потенции в акт. И пока его Sekhel не выйдет из потенции в акт, не придёт его совершенство, имеющееся в нём в виду, а именно совершенство цели.

И потому сказал Шломо: «Доброе имя лучше хорошего масла, и день смерти — дня рождения», то есть доброе имя, приобретаемое со стороны добрых качеств, лучше хорошего масла, потому что доброе имя слышно до дальних стран больше, чем запах хорошего масла. Но это не является собственным благом для души; и потому день смерти — когда человек достиг совершенства взглядов — лучше дня рождения, потому что в день смерти он уже вывел то, что было в потенции его Sekhel, в акт, чего нет в день рождения, когда он — в полной потенции, и душевное совершенство имеет существование лишь в потенции, хотя телесное совершенство тогда находится в акте.

И чтобы намекнуть на различие между созданием человека и созданием живых существ и на то, что цели этих двух созданий различны, ты найдёшь, что при создании живых существ Писание упомянуло «по их виду, по их виду», и сказало: «И сделал Бог зверя земного по его виду, и скот по его виду, и всякое ползающее по земле по его виду» — чтобы указать, что у живых существ нет различия между целью одного вида и целью другого, и между созданием самца и созданием самки; ибо у всех имеется в виду лишь одна общая цель — сохранение вида, и это совершенство существования. И эта цель одинакова во всех видах, и у самца и у самки, ибо в этом у самца нет преимущества над самкой. Но в человеке, поскольку намерение в его создании — не только сохранение вида, а сохранение личности, при его создании не сказано «по его виду», и самка не была создана вместе с ним сразу, — чтобы указать на огромное различие между этими двумя созданиями: ибо намерение в тех — сохранение вида, в чём самка и самец равны; а намерение в этом — сохранение в личности, в чём самка не равна самцу. Но она была создана, чтобы помогать ему, дабы он достиг своего совершенства, имеющегося в нём в виду, которое находится в нём во время создания в потенции, и ему нужно вывести его из потенции в акт.

И поскольку существование этого совершенства в человеке — в потенции, а существование в потенции как бы среднее между существованием и отсутствием, Писание назвало его «айн» (אין — «нет»): сказал Шломо: «И преимущество человека над скотом — айн, ибо всё — суета», то есть это преимущество над скотом — вещь, существование которой слабо. И если бы он сказал: «И нет преимущества у человека над скотом», это означало бы полное отрицательное суждение; но после того, как он сказал: «И преимущество человека над скотом — айн», это означает положительное суждение, как если бы он сказал: у него есть преимущество над скотом, но это преимущество — «айн», то есть вещь, существование которой слабо, потому что оно — лишь потенции. И это ясно для людей логики: это суждение по своей силе — как положительное, а не как отрицательное. И о такой силе сказал Ийов: «И мудрость — откуда (ме-айн, מאין) найдётся?» — то есть существование мудрости — из потенций, находящихся в человеке, называемых «айн», ибо когда они окажутся в акте, придёт цель совершенства человека, и не раньше. А путь достижения этой силы до мудрости — со стороны ответа на вопрос «какое оно?», чтобы познать границы вещей; и это его слова: «И какое место — разумения?»